Ночью неожиданно просыпаюсь. Гром гремит так, что жутко становится, в небе
сверкают молнии, через дыры в крыше прямо на голову льет дождь. При каждой новой
вспышке я сквозь отсутствующую стену видел впереди очертания деревьев. Бежать
было некуда. Я забился в угол, накинул на голову мешок, но в это время под
ногами у меня уже потекли ручьи. Я поднялся и в промежутках между вспышками
молний стал искать места посуше, где бы можно было хоть простоять до утра.
Но всюду меня поливали струи воды. Ручей врывался внутрь дома с одной стороны
и уходил с другой. Утром я был весь перемазан красной глиной, сухой нитки на мне
не осталось... Едва я успел умыться, как пришел пеон и предложил за двадцатку
пару уток. Я был голоден, как волк, поэтому кивнул, что, мол, согласен, но при
этом вывернул наизнанку пустые карманы. "Неважно, - говорит пеон, -я дам тебе в
долг, когда заработаешь - отдашь". Кроме этого, он одолжил мне еще две
облупленные кастрюли. И вот сижу я над утками, ощипываю перышко за перышком и
говорю себе: "Что ж ты с ними, парень, будешь теперь делать?" Выпотрошил я их и
повесил одну утку над костром, чтобы она обжарилась, а вторую положил в кастрюлю
с водой: "Хороший, - думаю, - суп будет". Но дрова, на которых стояла кастрюля,
с одной стороны сгорели быстрее, чем с другой, и кастрюля неожиданно
перевернулась. Бульон разлился по земле, мясо растащили куры. Я только облизал
жирные пальцы, съел несколько кусочков мяса от другой утки, которая подгорела
над костром, и по-прежнему остался голодным. Пекаря нигде вокруг и близко не
было. У пеонов, которые жили неподалеку, мне совестно было попросить хлеба. Я
взял в долг муки и стал вспоминать, что делала мать, когда замешивала тесто. Она
заквашивала его в подойнике. Это я знал. Поэтому я налил в кастрюлю воды,
запустил туда закваску, взятую у соседа, и оставил до следующего дня, пока все
это загустеет. Утром в кастрюле оказалась только мутная вода. "Наверное, я туда
налил чересчур много воды", - сказал я себе и стал сыпать в кастрюлю муку. Но
потом мне показалось это густым, я снова добавил воды, затем немного отлил на
землю и подсыпал еще муки. После этого слепил из теста шесть хлебцев и пошел
делать печь. Утоптав глину, я выкопал в ней яму в полметра глубиной, а вокруг
нее соорудил нечто вроде печки. Хлебы тем временем хорошо подошли, только не
вверх, а в стороны. Я разрезал их, и вместо шести хлебов у меня стало
двенадцать. Я положил в мою печь ветвей альгарробо, разжег, посадил хлебцы на
горячую золу и угли и стал ждать. Я был доволен, что они подрумяниваются, а
когда мне показалось, что с боков они уже начинают подгорать, я ткнул в один из
них веточкой. Под коркой оказалась жидкая каша. "Наверное, слабый огонь, -
подумал я, - подложу-ка еще поленьев.
А если хлебы с боков подгорят, соскребу горелое и съем хоть то, что
останется". Побежал я за щепоткой соли, а когда через минуту вернулся, хлебцы
мои уже огнем горели. Я выгреб палкой лишь несколько почерневших углей. Штефа
вдруг рассмеялся. - Сейчас это кажется смешным. А тогда? Я сидел голодный у
костра, а по щекам у меня слезы текли градом. "Очень тебе это было нужно? -
мучили меня разные мысли. - Разве поверят, если об этом написать домой? Сейчас,
наверное, в Лужицах воскресенье - о календаре в этой глуши я и понятия не имел,
- ребята одеты по-праздничному, все веселятся, девчата танцуют с парнями, глаза
у них так и сияют. Вспоминает ли кто-нибудь из них о Штефе? Мучает ли мою
зазнобу совесть за то, что прогнала меня за океан? Дома, наверное, думают:
"Штефа там живет при-леваючи, скоро обзаведется в Аргентине семьей и вернется
миллионером". Эх, знали бы они..."